***

Зашла, ставлю лайк под фото чужих детей.
Устало по лбу другой стороной ладони.
Мне нравилось думать: я могу быть твоей.
Мне нравится думать: ты не потусторонний.

Когда-то лежали в ванне: вода и пар.
Ты гладил мое бедро. Я глотала слезы.
Мокрее и ближе не было в мире пар.
И думалось: никогда не наступит “поздно”.

Зашла, расстегнула платье, – скользнуло вниз.
К окну – босиком, оперлась на подоконник.
Болезненно ударяются об карниз.
Зачем это все теперь вспоминать и помнить?

Пошире открыть, – махнуть на траву легко,
Поближе к дороге, в белье, расправляя руки.
Смотреть в синеву и крыши: вот он какой –
Огромнейший мир. Не бывает мокрей и ближе.

Осенью

Осенью.
Я влюблюсь в тебя осенью.
Если не успеет остыть впечатление от этих солнечных глаз:
как ты смотришь прямо, и вокруг нас
крутится улица. Не замечаю
лучи чайные.
Таят важное, тают,
распадаясь на частицы.
Кем были все эти лица
прохожих до сих пор?
Я тоже в упор
так долго не могу.
Уберегу,
не волнуйся, слиток тепла между ладонями.
Посторонними
видятся истории о невзаимных сказках.
Под моей маской,
оказывается, нечем было дышать.
А теперь появился шанс
не спеша
начинать шаг.

Появился шанс.

Чтобы не разбить мое сердце, подставляешь свое. Достаю из него живьем видео, письма в почте, борды, гитары, строчки, садящееся для чего-то солнце, слоящиеся коктейли, нижнее белье, летнюю прибрежную пыль. Достаю подтверждения того, что вы были интересной парой, ее тряпье, несколько забытых украшений, не принятых решений. Пыл. Детские снимки, семейные рассказы, крикнутые фразы, стук каблуков, опьянение, остатки снов, поиск основ, чужие мнения. Достаю увлеченности и желание быть, назвать, применить, примерить на себя, все искренне, все любя. Разбросанные мысли, неуверенность, сексуальное возбуждение, чувство вины, отторжение, ночное пробуждение и вождение рукой по половине второй – пустой, ночные глотки воды, боязнь беды, по крыше палатки – дождь, канатную дрожь перед самой вершиной, склоны, долины, спины друзей, несколько идей о том, как скрасить чужую тоску, ощущения от ходьбы по шершавому песку, ритмы и звук, сплетение рук в темных комнатах разных квартир, заученный набор цифр, мир, с утвержденными и продуманными системами координат. Какое чудо, что ты мне рад.

Чтобы не разбить мое сердце, подставляешь свое. Будь ты мне брат, очень мучилась бы невозможностью целовать. Давай вставать утрами из общих горизонтов. Не отпускать друг друга без зонта в ливень. Смотреть приливы-отливы, есть синие сливы, знать, что быть счастливым не страшно. О нас говорили, будто видели рядом. Желчью и ядом изойдясь, искали, куда упасть хоть букве, куда влепить клеймо: “есть, тут есть гмо”, кто кому больше рад или рада. А я не замечаю, не могу замечать, легко смахнув печать с плеча, случайно ли, сгоряча, теряю печаль, о которой так долго приходилось кричать, молчать. Никогда не умела отвечать на вопросы. Приходится врать, сочинять друзьям, как оно – там, в Эльдорадо, как сложно, как просто ничего не ждать, принимать, как есть, сесть и смотреть-смотреть в глаза. Придумывать, что там, за мирами, в которых все всему равно, между нами никаких но, правильно сведено, включено. И незачем возвращаться назад. Слова приходится подбирать, потому как за всем, что есть, куда большее. Такое новое, не реальность, не сон. Я была в раю. Это не он. Если бы существовал ад, как бы выглядел, – не знаю, но не он тоже. Боже, какое чудо, что ты мне рад.

anna frank

Такими красивыми разве можно быть, и такими человечными, как эти двое. Смотрят прямо, ничто такое вечное, не способно их поколебать. Заканчивать и начинать всегда легче вместе. И выпить двести граммов какао до того, как будет сделан отчаянный шаг против ничего. До того, как появятся вести о странных тенях вдоль города, до голода, до оборванного провода и потерянных по пути слов: “захвати теплый свитер” или “прости”.

А то архитипичное и легендарное имя вечное, столько раз прошептанное ветрам, изученное и разобранное на гематрию и геометрию там, в скайпе, опускается все ниже по временной шкале, уже почти дошло до ватерлинии, потому что мы очень давно, повторяю, очень давно не общались, не обсуждали мини, не выходили за синие горизонты дозволенного. И ты смотришь свои старые записи, хмуришься, ведешь плечом. У меня в потайном кармане зашито несколько десятков франков, или нет, рейхсмарок, гульденов, то есть, и мне нипочем ни прогнозы, ни страх потерять, ни то, что астероид стоит назвать именем, а не цифрами 5535.

И получится погрузиться, рассмотреть, поднять из мути камней и пыли на дне самое главное, оставленное в очередной весне, и сказать себе: я во сне, все закончилось, размылось где-то. Лето. В рассветах нет ни интонации его, ни сутулости, ни запаха. Ни вдумчивого сложного, ни легкого, кинутого запросто, на все это от перекрестка до сейчас, боже мой, ответа.

Рок-звезда

Застегивая рубашку, натягивая джинсы в спешке по пути в ванную, разговор, слова странные от дверей кухни: “из всех наших дочерей глупо увлечься не тем может только средняя, не первая, не последняя”, а дальше внутри от себя: “только она, глядя из окна увидит падающую звезду, подумает, да, это моя рок-звезда, я с ней пропаду”. Она – это я. Тринадцать, ни целоваться, ни погружаться в ночь не умела, средняя дочь, такое дело, но в остальном – почему? И вот брожу по дому пустому, одинокому, тринадцать новых спустя. Я все еще то дитя. И помню слова. Они договорены едва. Минуту назад. В рок-звезду? Я за. Закрываю глаза, на ощупь. Не вижу, не нахожу ответ. Подтвержу ли – нет, эту печать. Мне нравится целовать и падать в любовь под electronic beat в ночных кабаках. Это легко, пока алкоголь и в браслетах рука. Я стараюсь наверняка. Но все время те. И ни одна такая увлеченность не вызывает стыд. Кто ошибался, кто подтвердит, что произойдет, если сработает магнит в настоящий метеорит, который летит и влечет удар, а мы смотрим на небо ночью, думаем: звезда. Рок-звезда.

***

Из соседской квартиры с семи утра раздается транс.
Бывший муж, забирая в поездку дочь, просит данных денег.
От меня в двух кварталах отель известный “Премьер-палас”.
В нем этажность и лифт в стекле, полукругом двери.
Я как будто зашла в него, будто снизу ввысь.
Как яйцо “Фаберже” в оправе, смотрю из стекол.
Телефон: сложный текст о точечном “заебись”.
Среди музыки слышу из сердца недобрый клокот.
Говорят, если падать в лифте, спасет прыжок.
Что спасет, если я поднимаюсь вверх, но совсем не к Богу?
И портье разутюженный смотрит нехорошо.
Коридорный с пафосом встал, уступив дорогу.
В этих комнатах бляди стягивают чулки.
В этих комнатах дяди слушают Френк Синатра.
Чемоданы таскаются с рейсов и до тоски,
для которой не так уж много удушья надо.
Я вчера наблюдала семью, где она и он.
Между ними красивые волны. Их видно, честно.
Я смотрела, как диафильм, передачу, сон.
Там когда-то и мне доставалось немного места.
А сегодня я в лифте. Сегодня ли? Я давно.
Перепутаны мысли. Нехватка любви и только.
Если что-нибудь важное все-таки суждено, –
надо выбраться. Шифр найти. Подскажите, сколько!

Гранатовый сок

Как твое?
Я пью гранатовый сок. Карандаш веду под строкой учебника. Виза мультишенген. Впереди песок под ногами. Нас будет в машине четверо.
Как твое?
Я слушаю Caribou. Перестала есть мясо. Роняю числами. В разработке еще миллион табу. Трогать можно. Но только руками чистыми.
Как твое?
У меня духота. Жара. Занавески кофейные плотно поршнями. Я писала стихи до утра вчера. Ни о чем по статистике три опрошенных.
Как твое?
Если рвешься на глубину, не спеши набирать слишком много воздуха. И всегда оставляй позади одну, хоть одну колею на закате розовом.
Как твое?
Если честно, пустой квадрат, в нем – поменьше – кровать, странный мир за стенами. Можешь рядом кого-нибудь представлять, пока я путешествую между венами.
Как твое?
Как твое? Напиши слова на открытке картонной со снимком вечера. Чтобы я в тишине могла целовать эти синие буквы. Мне больше нечего.

***

На работе моей нет видео. Мокасины протерлись белые. Собиралась и стукнет, видимо, гроза.
Посмотри, какой он невидимый – горизонт, и тени умелые. Ты же знаешь, чего не вымол… не сказать.
Скоро-скоро проснется улица. У соседей такая музыка. На стене появился за ночь свежий арт.
Разве стоит с утра сутулиться от смущенья? Из гущи рюкзака ты достанешь мне ландыш. И пойдешь на старт.

Пока кофе бежит потоками, пока сор убирают уличный и будильник готовит связки закричать,
Пока трудятся над потомками, свежий хлеб выпекают в булочной, я иду за тобой уверенно на причал.
На площадку ракеты запуска. На перрон. На полоску взлетную. На пит-стоп за тобой иду еще до зари.
Расступаются люди-облака. Перед будущими заботами ждать тебя? Если ждать, то долго ли? Говори!

***

Как без соли, как без вершины, без правой руки, посреди оврага, долины, мертвой от тоски, посреди сухих стоэтажек, центром колеса заверчусь, прицелюсь, промажу на четверть часа. Стук об стук, рукав от загара, дерево в тени. Альбатросы в синем без пары. Может, не они. Улыбнусь, под шариком слово, весело прочесть. Я опять рождаюсь. И снова нечего учесть. Запишите имя: Мария. Можно и без “я”. Заходили люди другие. Как это, семья? У меня в коробочке карта и карандаши. Я пойду путем Бонапарта. Есть, куда спешить. Я на этот раз безучастна к бедам и слезам. Я давно устала быть частью, резать пополам. Там, где тонко, меридианы, пояс, позвонки, у меня ключи, это странно. Для одной руки. Поверни. Еще. Можно трижды. Посмотри в глаза. Я теперь с тобой по Парижам. К черту тормоза. Ожила. Я, видишь, дыханье. В небе облака. Поспеши. Услышишь признанье точно до звонка. Дзынь. Завод закончен. Ни шага. Жди или не жди. Проведи меня до оврага. Молча проведи.

О минском метро

Сколько раз еще нас не коснутся эти случаи вопиющие? Список длинный… рай развернуться, но ни родственников, ни попутчиков. Сколько раз, выдыхая воздух, с облегчением в сердце вырвется: “Передай дальше нашим, со мной и с Сашей не случилось и не предвидится!”
Как же много везения дадено, и когда каждый будет проучен: площадь, чьи-то мозги раздавлены, там ногами метелят кучу… нет, не кучу, вот руки тянутся, силуэт, так похоже – девичий, может даже была красавицей из каких-нибудь Ново-Беличей. Повезло, от судьбы резиновой ускользнуть, убегая с площади. Избежать за чужими спинами в автозаки большие очередь.

Сколько раз повезет, послушайте, это ж сколько еще останется? Все в порядке с друзьями лучшими, пока Богу другой преставится. Пусть, не мчась на рожон за бедами, не ища ощущений пагубных, сколько раз, будто в “Домодедово”, ни знакомых, ни близких, ни родных?

На “Октябрьской” уже одиннадцать не спасти, нет надежды с рисками. Опыт есть, было время ринуться: “Да, алло? Как у вас со списками?”
Мне бы взять и добавить легкое: “он со мной”, “это наши”, “вместе мы”, “я плюс пять”, “пятьдесят”, “известия не о нас, мы вдыхаем в легкие”. Сколько раз наш лимит везения, исчерпавшись, продлится Боженькой? Я желаю всем воскресения. Я плюс сто.
Будьте осторожными.